Хамфри Бэннет сердито пожал плечами.

– Не будем говорить об этом, – проворчал он. Инцидент можно было бы считать исчерпанным, если бы не мистер Стаффорд. Он не мог позволить обиде заглохнуть и с этой целью принялся вновь возбуждать ее.

– Да, но мы должны говорить об этом, мой дорогой Хамфри, – возразил он вкрадчивым бархатным голосом. – Сегодня день Робина. Весьма вероятно, что такого у него больше никогда не будет. Ему придется реформировать свой календарь, чтобы начинать год с этого дня и таким образом сохранить его в памяти. Было бы неблагодарным со стороны Робина не воспользоваться удачей, что он, несомненно, сделает. Как видишь, он уже вернулся к происшедшему, любезно желая, чтобы его триумф не причинил нам, бедным, боли.

– Сэр, – жалобно пролепетал Робин, – вы неправильно истолковываете мои слова. Если я заговорил о… о происшедшем сегодня…

– Безусловно, заговорил, мой мальчик!

– …то лишь для пожелания, чтобы это не привело к разногласиям между Хамфри и мной, и…

– Да, но можешь быть уверенным, что не приведет, – прервал мистер Стаффорд, который редко давал собеседнику возможность окончить фразу, хотя сам обычно повторял уже сказанное в иных выражениях и начиная реплику словами «Да, но…». – Не думай, Робин, что твои слова вызывают у нас раздражение. Небольшое хвастовство и бравада вполне простительны. Но я умоляю тебя никогда не забывать о происшедшем. Если тебя спросят: «Когда Уолсингему отрубили голову?»– При этом лицо мистера Стаффорда исказила гримаса такой бешеной злобы, что Робин содрогнулся. Ненависть тут же сменилась маской добродушия, но мальчик понял, что «мистер Хорек» опасен, как ядовитая змея. – «Когда сэр Френсис умер на плахе?»– спросят у тебя. И ты ответишь: «Дайте мне подумать, сэр. Это произошло два года спустя после того, как королева подарила мне бант со своего рукава».